Владимир Высоцкий когда-то вы­разил сожаление, что Черногория не стала его родиной, — за что удостоился памятника возле подгорицкого моста Миллениум с надписью на постаменте на двух языках. А лорд Байрон, увидев здешние пейзажи, провозгласил: «Когда сеялись жемчужины природы, на эту землю пришлась целая пригоршня».

Горы, в честь которых страна получи­ла свое название, черны в том же смыс­ле, что и Чёрное море. Однако и этот цвет, и горы, которые покрывают 80% территории страны, играют в жизни ее граждан первостепенную роль. В чер­ный здесь испокон веков облачаются старики, скорбящие, молящиеся, во­ины — и он же цвет красоты. Однажды мне довелось услышать, как черногор­ская девица в кафе описывала подруге нового знакомца: высокий рост, грече­ский нос, широкие плечи, буйная шеве­люра… «Так он красавец!» — вздохнула ее собеседница. «Да нет, — поправила ее девушка. — У него же глаза не черные, а какие-то голубые». Девушек черногор­ские мужчины тоже предпочитают тем­ноглазых и смуглых. Они готовы сделать единственное исключение — для самой Черногории. Сравнение ее горных озер с синими или зелеными глазами — мест­ный трюизм. Но свою страну черногор­цы действительно любят. Впрочем, для того чтобы полюбить ее, не обязательно быть здешним уроженцем.

«Я, нынешний владелец ящика для письменных принадлежностей, приоб­рел его в предпоследний год двадцатого века за тысячу немецких марок у офици­анта из Будвы», — так начинает самый известный балканский писатель Милорад Павич свой едва ли не самый знаме­нитый роман «Ящик для письменных принадлежностей». Павич — не черно­горец, а серб. Но не случайно тугой узел романной интриги завязывается в Будве. В этом нестоличном городе сплелись все нити черногорской истории.

В Будве недействительно понятие «иностранная речь». Это  Вавилон, протяженный во времени. Греческий язык древних основателей сменился латынью римской эпохи. Вслед за ней пришло многообразие славянских на­речий, потом венецианский диалект. Наконец, в XX столетии здесь зазвуча­ла итальянская и французская речь — в устах гостей острова Свети-Стефан, превращенного в огромный отель, мекку политиков и кинематографистов.

В последние годы на улицах Будвы все отчетливее слышен и русский язык —  наши соотечественники, привлеченные теплом, морем, спокойствием, недорогой недвижимостью, лояльностью законодательства и фирменным черногорским дружелюбием, поселились здесь во множестве. Они, конечно, не открыли ничего нового — просто пришли, сменив других, на это всегда оживленное место и уселись за столики ресторанчиков.

Не случайно встреча героев романа Павича произошла именно в ресторане. Еще за сто лет до этой встречи, на рубеже позапрошлого и прошлого веков, Будва была историческим городом и морским курортом.

Узкие улицы старого города, морские виды, горные гряды, обступающие Будву, — все это обещает спокойствие и умиротворение. Однако стоит присмо­треться повнимательнее — и уже сложно отделаться от мысли, что черногорская реальность, явленная нам в Будве, шту­ка запутанная и напряженная. Кто жи­вет здесь? «Черногорцы», — скажете вы. Но это лишь часть правды. Если верить переписи 2003 года, половина черногор­цев одновременно назвали себя сербами, а кроме них есть и представители других национальностей. Такая путаница — во­обще со всем, что видишь вокруг. Вот не­большая колокольня — ее силуэт легко принять за греко-византийский. Но эта церковь, построенная еще в VII веке и по­священная Иоанну Крестителю, — като­лическая, и ее история большую часть времени вершилась венецианцами.

Венецианцы же создали в XV веке здешнюю крепость, окружность стен ко­торой город перерос только в последнее столетие. Итальянцы возвели внутри нее тесно составленные небольшие камен­ные домики, в которых по-прежнему живут люди, по-прежнему выставляют на подоконники ящики с цветами.

В одном месте к крепостной стене прирастает древняя церковь Санта-Мария-ин-Пунта, построенная вообще испанцами. Ее трудно выделить на фоне камней, она кажется просто еще одним крепостным уступом — а может, такое впечатление складывается из-за жары, нагревающей светлые неровные кам­ни. Наверняка так же жарко и душно было здесь и в середине IX столетия, когда испанские монахи строили цер­ковь, и в начале XIX века, когда на­полеоновские солдаты превратили ее в конюшню. Неподалеку православный храм — в начале XIX столетия его со­орудили греки по всем канонам своей архитектуры. А рядом с испанской цер­ковью — типичное местное зодчество, церковь Святого Саввы. В черте старо­го города можно запросто набрести и на руины римских бань, и на археологи­ческий музей, в экспозиции которого представлено золото из здешних захо­ронений IV века до н. э. Правда, вообще достопримечательностей здесь не очень много — большинство погибло при са­мых разных обстоятельствах.

Типичная тектоника истории Бал­канского полуострова, который в мас­штабе Европы считается то кипящим котлом, то бомбой с испорченным ча­совым механизмом. В те времена, когда князь Владимир низвергал языческих богов в днепровские воды, чтобы тут же крестить в них своих подданных, Будва была одним из трех ключевых населен­ных пунктов Дукли, политического об­разования, простиравшегося от Котора до верховьев рек Зеты и Морачи и быв­шего сначала в подчинении у Восточной Римской империи, а затем вошедшего в состав Сербского княжества.

В X веке Дукля вместе с Сербией ока­залась под властью Византии — за что удостоилась упоминания на страницах трактата порфирородного императора Константина — но эта власть была не­долгой. Местный правитель Стефан Воислав начал борьбу за независи­мость — и теперь будущих черногорцев византийцы описывали не в сочинени­ях по государственному управлению, а в военных хрониках. Независимость Дукля получила — и вплоть до XIII века благоденствовала, строила необычные, устремленные ввысь романские храмы. Но в конце концов распалась на части:

ту территорию, которая теперь носит имя Черногории, подчинило соседнее государство Рашка, вчерашний вассал Византии. Будва же оказалась в поле зре­ния первого сербского короля Стефана Неманича, который основал в ее окрест­ностях монастырь Подмаине, спустя века ставший резиденцией Петра II из династии Петровичей-Негошей — того самого человека, который имел гораздо больше оснований, чем Луи XIV, за­явить, что государство — это он. Черно­горский владыка, державший в руках бразды как светского, так и духовного правления, а также поэт, творивший в диапазоне от «Лика ярости турецко­го» до «Луча микрокосма», собиратель народных песен, основатель первой черногорской школы и типографии в Цетине — словом, самый знаменитый черногорец всех времен. И один из тех, кто связал собой черногорскую историю с русской. Митру епископа Черногорско­го и Бердского он получил в 1833 году в Санкт-Петербурге, а в 1844-м там же был провозглашен митрополитом.

Внук Петра II, Никола Петрович-Негош удостоился еще большей че­сти — Александр III, считавший, как известно, союзниками России только ее армию и флот, назвал Николу сво­им единственным другом. Основания у него имелись: политика черногор­ского «коллеги» была под стать его соб­ственной, и Никола Петрович отплатил благодарностью — немногочисленное черногорское войско стало единствен­ным союзником русской армии в войне с Турцией 1877-1878 годов.

Подмаине прячется в горах повы­ше Будвы — впрочем, всего минут за двадцать плутания по проселочной до­роге можно обнаружить его каменные стены. В их облике балканская горная суровость сочетается с какой-то сре­диземноморской легкомысленностью. Ярко-рыжие черепичные крыши и вез­десущие вечнозеленые пальмы, изящ­ные чугунные ограждения лестниц, чисто подметенные мощеные дорож­ки, братский корпус, больше похожий на виллу, — и, наконец, трапезная под открытым небом, точь-в-точь летняя веранда кафе… Это все превращает мо­настырь во что-то вроде фешенебельно­го курорта на ривьере. Как в таком раю сосредоточиться на молитве, посвятить себя аскетическим подвигам? Но черно­горским монахам это как-то удается — в окружении многих рядов ликов, выписанных на фресках Успенского храма. Они покрывают стены собора от пола до потолка. Можно обнаружить среди них и вовсе удивительные сюжеты — на­пример, фреску, изображающую Иоси-па Броза Тито в аду. Так что и удаляясь от мира под сень монастырских стен, черногорцы не остаются чуждыми по­литическим коллизиям. И, разумеется, продолжают быть самими собой.

Сами о себе черногорцы говорят с удовольствием. По их рассказам вы­ходит, что они суровы и мужествен­ны — и действительно, они первыми из всех балканских жителей освободились от османского ига, а их народные пре­дания насыщены кровавыми подробно­стями. Пушкин, к примеру, в свое время иронизировал над тем, что черногорцы напугали самого Наполеона. А русский император Пётр I рассчитывал на их помощь в борьбе на южных направлениях, видя в непокорных жителях Чёрной Горы своих союзников в противостоянии с Портой.

С тех пор Черногория стала получать от своей старшей славянской «сестры» постоянную помощь: субсидии черногорскому правительству и монастырям не исчезали из бюджета империи, даже когда российская сторона была не во всем согласна с действиями Черногории. А иногда русско-черногорская дружба принимала совсем странные формы. В 1760-е самозванец на черно­горском троне выдавал себя… за спас­шегося русского императора Петра III. Российская империя, увидев в его дей­ствиях прорусскую ориентацию и чрез­вычайную выгоду для себя, потакала этому обману.

К бесстрашию черногорцев добавля­ются расслабленность и чувство юмора. Вы наверняка слышали о «десяти черно­горских заповедях», смысл которых сводится к тому, чтобы не работать. А Войо Станич, один из самых известных сегод­ня художников этой страны, говорит то ли в шутку, то ли всерьез: «Черногор­цы — самые умные люди. Они не любят надрываться над работой и потеть. Вот поэтому я художник».

Впрочем, все это — скорее националь­ные стереотипы, а в действительности черногорцы очень разные — как и сама их страна. Черногория представляет собой лоскутное одеяло, соединение го­родов и областей с непохожим обликом и судьбой. Есть все те города, что на бе­регу, — и есть столица, Подгорица. Ее са­мое главное отличие — отсутствие привычного в черногорском пейзаже, если смотреть на него с точки зрения туриста, моря. Но «сухопутностью» Подгорицы впечатления от нее не исчерпываются. Расположенная вдали от горных туристических троп, Подгорица не из­балована и вниманием фотографов. Но если искать городской вид, который мог бы стать ее символом, он был бы таким: строгая темная бронзовая фигура уже знакомого нам Петра Петровича-Негоша, напротив — сверхсовременное офисное здание из почти черного стекла, и ярко-голубое небо над всем этим.

Ста­рое и новое, сыгранное на контрастах, сошлось в городе, который был присо­единен к Черногории только решением Берлинского конгресса в 1878 году, а до этого почти четыре столетия находился под османской властью. Турецкая кре­пость Депедёген, от которой современ­ная Подгорица унаследовала в числе прочего свое название («Депедёген» так и переводится — «под горой»), служила отнюдь не для поддержки черногорского национального движения — а для его по­давления. Оттого же времени горожанам досталась и Сахат Кула, часовая башня. Построенная в середине XVII столетия на деньги именитого горожанина-тур-ка, она то ли стоит на земле, то ли парит в воздухе, — одна из немногочисленных подгорицких достопримечательностей (вместе с двумя мечетями и развалина­ми крепости), уцелевших в бомбарди­ровках Второй мировой. В самих часах, кстати, десять лет назад исторический механизм заменили на современную электронику — и таких изменений, ког­да что-то новое вытесняет старинное, но не портит его, сохраняя лицо города, в черногорской столице пруд пруди.

Исторический район Стара Варош залатал раны от бомбардировок по­слевоенной архитектурой совершенно социалистического облика — ну а что еще могли построить в городе, который тогда назывался Титоград? Столица меняла названия как перчатки — ее на­зывали и Неманьин-град (считается, что где-то здесь родился Стефан Неманич, первый сербский король), и Рибница, и Подгорица, и Депедёген, и Титоград (это имя еще кое-где сохранилось на го­родских табличках), и опять Подгорица… Эти имена — как мосты, связывающие эпохи, да и саму Подгорицу часто считают городом мостов. Реки Рибница и Морача, на слиянии которых стоит го­род, унизаны мостами, как пальцы черногорской краса­вицы серебром. Самый ста­рый мост — еще античный, но сильно перестроенный турками в XVIII веке. Послед­ний — вантовый Миллениум, открытый в 2005 году. Действительно звучит необычно: этот современный бе­лоснежный мост 160-метровой высоты старше черногорского суверенитета.

Чтобы ориентироваться в Черного­рии, приходится не только заглядывать в карты, но и постоянно держать в го­лове прихотливые повороты здешней истории. Черногория — как последняя, самая маленькая кукла в балканской матрешке суверенитетов. Вышедшая из византийских пеленок Дукля, став­шая частью Сербии и вновь обретшая независимость — на смену этой эпохе пришли попытки спастись от турецкого захвата под протекторатом венециан­ского льва. А когда этот светлейший лев ослаб, часть современной Черногории под именем Зеты приняла протекторат Османской империи (здесь власть турок была куда менее жесткой, чем на осталь­ных Балканах). По соседству уже с нача­ла XVI века развивалось теократическое христианское Черногорское княжество, вскоре увеличившее свою территорию по итогам поражения Турции в 1878-м и ставшее единой светской страной Чер­ногорией — 27-й в мире признанной су­веренным государством, что закрепле­но в Берлинском трактате.

Но мировые войны вновь спутали все политические карты: по итогам первой Черногория во­шла в состав Королевства сербов, хорва­тов и словенцев, во время второй оказа­лась сначала под итальянской, а потом и под немецкой оккупацией, а после победы стала частью Югославии. Рас­пад социалистической Югославии не принес Черногории суверенитета. Дол­гий и трудный переговорный процесс, в ходе которого Черногория даже пере­ходила на немецкие марки, завершился только в 2006-м — референдумом о не­зависимости от Сербии и его положи­тельной резолюцией. В честь этого со­бытия черногорцы отмечают целых два праздника: День независимости 21 мая, в день референдума, и 3 июня — когда черногорский парламент объявил о вы­ходе из союза с Сербией. А еще есть День государственности, 13 июля, годовщина восстания против итальянских оккупан­тов, — кстати, именно на улицу 13 июля приводит перекинутый через Морачу Миллениум.

Конечно, и о прибрежных городах не скажешь, что они все на одно лицо: кро­ме Будвы, вокруг которой во все времена вертелась черногорская история, есть и Котор, вошедший в состав Черногории только в 1918 году, а до этого побывав­ший и венецианским оплотом, и самоуп­равляющимся городом, и даже входив­ший в состав Австрийской Далмации. Здешние исторические здания строили хорваты, венгры и сербы, а в центре го­рода красуется грандиозный романский собор Святого Трифона, в котором хра­нятся мощи этого святого — их привез в Котор из Венеции местный горожанин. Случилось это ровно в то же самое вре­мя, когда в расположенный по другую сторону Адриатики итальянский Бари привезли украденные из занятых сара­цинами Мир Ликийских мощи свято­го Николая. Кстати, совсем напротив Бари расположен еще один черногор­ский городок — с почти таким же име­нем, Бар.

Он несколько веков, с XV по XVIII, принадлежал туркам, которые возвели посреди него грандиозную ме­четь и многие другие памятники — но они почти все были разрушены в войне 1877-1878 годов и так до сих пор стоят в руинах, будто какое-нибудь античное наследие. А сам Бар переехал — и обос­новался неподалеку. Из его окрестно­стей, а точнее с горы Волуицы, 30 апреля 1904 года Гульельмо Маркони впервые передал сигнал своего «беспроводного телеграфа» через море — радиоволны достигли итальянского тезки черногор­ского Бара. Во времена единой Югосла­вии на этом месте был стрелковый полигон, а теперь с исторической площадки открывается вид на безмятежные поля и сады — и, конечно же, на бескрайнюю Адриатику.

Трудно не найти в этом пейзаже что-то итальянское — как нелегко отделаться от «американских» ассоциаций в каньо­нах на реке Мораче или Таре. Тот, что обрамляет Тару, кстати, самый большой в Европе, 1300 метров отвесных скал — хотя до американского Гранд-Каньона, он, конечно, не дотягивает.

На обратном пути вдоль побережья в Будву — удобнее всего возвращаться на такси — на ум приходит сравнение с Лазурным Берегом, с окрестностями Ниццы, Канн или Антиба, где тоже с одной стороны море, с другой — горы, а между ними вытянулось шоссе, по которому спешат таксисты. Играть в географические ассоциации в Черно­гории можно долго — но увлекаться не стоит. Иначе рискуешь не разглядеть своеобразия этой земли, которая, как шутят ее жители, на самом деле разме­ром с Россию — если Черногорию хоро­шенько разгладить утюгом.